Контекстуальный анализ с точки зрения теории «Второго модерна»

Наша мастерская истории имела возможность в мае 2007 г., во время первого приезда некоторых русских участников, использовать для рабочих встреч помещения музея в Берлин-Карлсхорсте. В перерывах можно было совершить осмотр постоянной экспозиции, подробную экскурсию с нами провел Петер Ян, который раньше работал экскурсоводом в этом музее. Постоянная экспозиция, единственная в Германии, служит напоминанием исключительно об истребительной войне против Советского Союза. Однако именно Сталинградской битве не посвящен ни один из ее разделов. Битва упоминается в главе «Ход войны в 1941-1944 гг.», там же можно увидеть некоторые изображения битвы.

Данный текст обобщает размышления и итоги деятельности рабочей группы «Контекст». Она была организована в соответствии с избранными нами методами, состоявшими в анализе отдельных аспектов музейной презентации Сталинградской битвы в рамках данной выставки посредством обращения к соответствующим теоретическим разделам.1

Собственные размышления на тему контекста

Наша задача состояла в том, чтобы дать описание того, является ли постоянная экспозиция в музее Карлсхорст, посвященная второй мировой войне, и являющаяся ее частью Сталинградская битва, частью контекста, и если да, то какого именно.

Сначала наши размышления вращались вокруг понятия «контекст» и того, как его следует понимать. Мы интуитивно исходили из такого понимания контекста, который подразумевает современную представляемому событию историческую канву. Мы предполагали найти и получить свидетельства или самим составить представление о том, разъясняется ли дипломатическая предыстория Сталинградской битвы, или битва представлена как логический результат национал-социалистской идеологии и получает таким образом идейную контекстуализацию или, может быть, посетители выставки получают представление о том, какие мнения об этих событиях существуют среди немцев и русских. Таким образом, мы искали ответы на вопрос, как современные событию – Сталинградской битве – исторические условия представляются в результате музейной обработки.

Литература

Во время подготовки нашего семинара я, для обеспечения теоретической базы анализа «контекста», занялась изучением монографии Розмари Бейер-де Хаан «История в воспоминаниях – инсценированная история. Выставки и музеи в эпоху Второго модерна» (Франкфурт/Майн, 2005). Для того чтобы выработать общую базу, я впоследствии, при работе в группах из двух человек, представила результаты своего исследования литературы партнеру – Елене Огарковой.
Работа Бейер-де Хаан подробно изучает различные исторические музеи и их актуальные концепции изображения прошлого как в Европе, так и за ее пределами. Важным при этом является понятие «контекст», при этом он соотносится со временем создания концепции выставки или вновь открытого музея. Это время с его общественно-политическими и прочими характерными особенностями, как следует из книги, оказывает влияние на презентацию истории в рамках выставки или музея в целом и таким образом само налагает отпечаток на историю.

«Контекст» в таком понимании не нацелен, как мы предполагали, на современные представленному событию исторические условия. Речь не идет об отношении между событием и современными ему обстоятельствами в прошлом в предметной плоскости. Скорее, понятие «контекст» охватывает мета-уровень, исходя из которого описывается отношение между прошедшим событием и временем создания его музейной презентации. Если более пристально вглядеться, становится понятно, что история имплицируется как некое изменяющееся целое, которое зависит от взглядов и привычек, в том числе и в отношении его описания, времени его возникновения. Этот аспект, за которым стоит предположение о том, что прошлое, или, соответственно, история не может быть единственно истинной,а может быть каждый раз представлена по-новому, является центральным для нашего изучения работы устроителей музейных выставок в Волгограде.

В конкретном случае автор рассматривает наше настоящее с точки зрения европейцев, сегодня его пытаются определить как «второй модерн». «Второй модерн» – это обозначение концепта или, можно еще сказать, конструкта в актуальной научно- исторической дискуссии. С его помощью описывается наше время и свойственные ему обстоятельства, обусловленные общественными, экономическими и политическими факторами. Автор выдвигает тезис, согласно которому эти обстоятельства оказывают воздействие и на музейную коммуникацию, то есть на концепции экспозиций и порождаемые ими суждения о том или ином специфическом историческом обстоятельстве нашего времени. Целью исследования автора является «сделать более отчетливыми ключевые аспекты перехода первого модерна во «второй» относительно их релевантности для презентации и восприятия истории».

Для того чтобы охарактеризовать общественные и экономико-политические обстоятельства, среди которых сегодня, то есть в эпоху «второго модерна», и придумываются концепции презентации прошлого – например, Сталинградской битвы – автор останавливается на трех понятиях:

• глобализация/глокализация (Glokalisierung): описание/определение сложного единства глобального и локального;
• индивидуализация: предложения и требования к индивиду для того, чтобы он занял место в обществе, культуре и истории;
• инсценировка: значение истории/исторической науки в процессе становления множественной идентификации субъекта.

Они употребляются для описания типичных признаков развития нашего общества и определяют, какое отношение к прошлому и будущему имеет индивид и группы, существующие в нем. Актуальные при данных условиях образцы идентификации отличаются от тех, что были в 18-ом веке, непосредственно после войны или в 1970-е годы.

Соответствующие предварительные суждения

Для нашего анализа выставочного контекста русских военных походов, включая Сталинградскую битву, мы сошлись на том, что будем следовать определению понятия «контекст» «второго модерна» и критериям, предложенным Бейер-де Хаан. Помимо этого, мы приняли и наше первоначальное интуитивное понимание «контекста». Так, мы решили искать на выставке не только признаки «второго модерна», но и задавать вопросы относительно указаний на общественно- исторические обстоятельства, которые обусловили Сталинградскую битву. В соответствии с этим мы решились на то, чтобы различать исторический контекст и контекст культурный (современный).

Исходя из поставленной задачи мы сформулировали три специфических вопроса, которые должны были стать для нас ключевыми при анализе экспозиции:

• Подготавливается ли посетитель к восприятию контекста, если да, то каким образом?2
• В каком виде представлен исторический контекст? Насколько убедительно?
• Какие концептуальные приемы соответствуют признакам «второго модерна», описанного Бейер-де Хаан?

Наши результаты

Для проверки наших результатов оказалось полезным то обстоятельство, что Розмари Бейер-де Хаан выбрала для доказательства своих тезисов в том числе Немецко-русский музей в Берлин-Карлсхорсте. Она относит данный музей вместе с «Historial de Péronne» (во Фландрии) и «Imperial War Museum» (в Лондоне) к категории «Музеи совместно пережитых событий: интеллектуальное преодоление вражды между национальными государствами».

В отношении нашего первого вопроса мы выяснили, что научно-историческая контекстуализация выставки происходит путем разграничения хронологической и синхронной точек зрения. Исторически следующие друг за другом информационные блоки3 (хронология) отличаются друг от друга тематическими акцентами (синхрония) и тем самым обретают самостоятельную значимость. Выражаясь иначе: расположение выставочных помещений следует хронологическому порядку, то есть фактически соответствует следовавшим друг за другом событиям; при этом хронологический порядок нарушается расстановкой тематических акцентов, или же он содержит существенные для содержания вставки. Оба первых следующих друг за другом в хронологическом порядке информационных блока – периоды времени с 1917 по 1933 гг. и с 1939 по 1941 гг. дополняются обзором существовавшего тогда (синхронно) феномена – а именно национал-социалистских образов врага. Тем самым информация представляется в соотношении причины и следствия.

Методично убеждаемся, что хронология экспозиции подводит к 1917 г. Тем самым развитие германо-русских отношений прослеживается как часть ухудшения общей обстановки в мире до начала второй мировой войны.

Кроме того, этот жест приглашает к тому, чтобы держать в поле зрения альтернативные варианты развития событий в мире как принципиально возможные. Вероятно, подобный метод может быть описан как аспект «Инсценировка или обратный ход исторической науки»: история как свершившееся прошлое снова появляется на сцене и оживляется посредством рассмотрения различных точек соприкосновения с позиции самых различных взглядов на германо-советские отношения. Приводятся примеры как культурных связей, так и совместных действий Красной армии и вермахта, взаимообмена в области науки. Таким образом, комплексность немецко-русских отношений становится очевидной, и кроме того не принимается упрощенный взгляд на историю. В 16-ти главах, часть из которых далее разделена еще на подпункты – например, обращение с советским мирным населением или русскими и немецкими военнопленными во время войны – выставка охватывает период с 1917 по 50-е годы.

Сталинградская битва рассматривается в зале № 5 под заголовком «Ход войны с 1941 по 1944 гг.». Она особо не выделяется тематически, а только получает оценку одного из центральных военных событий между 1941 и 1944 гг. Битва появляется также фрагментарно в зале № 6 «Повседневная жизнь солдат на войне» и в зале № 8 «Советское мирное население во время войны».

В экспозиции бросается в глаза сравнительный подход на то, что в ней представлено – на войну до полного уничтожения против Советского Союза. Такая точка зрения, конечно, оправдана самой организацией, программой немецко-русского музея, ее требует также историческая значимость самого места:4 здание использовалось вермахтом как казино для офицеров, во время битвы служило главным штабом советской 5-ой ударной армии, и 8-го мая там была ратифицирована безоговорочная капитуляция Германии накануне событий в Реймсе.5 То, что сегодня рассматривается как жест доброй воли двух бывших смертельных врагов и как убедительный концептуальный метод, который в силах преодолеть стереотипы, стало после воссоединения Германии предметом жестких дискуссий и было подготовлено к выставке о Второй мировой войне в течение трех с половиной лет. Таким образом, объектом выставки являются не только германо-российские отношения, бывшие в прошлом; они в своем развитии, начиная с эпохи холодной войны вплоть до самого объединения Германии и далее, составляют основную часть концепции и присутствуют в настоящем музея, подаваясь с большой долей рефлексии. Петер Ян сформулировал это в своей экскурсии следующим образом: «Выставка представляет как историю одного события, так и историю самого музея». И на самом деле, нам казалось, что здесь достигнут некий коэффициент напряжения между прошлым и настоящим, это делает понятным зависимость «сегодня» от «завтра» и делает ближе протяженный во времени исторический процесс.

Что касается анализа контекста, то бинациональная точка зрения в качестве идейной основы концепции музея6 соответствует методам «второго модерна». Значение национального государства как упряжной лошади по отношению к истории отходит на задний план путем использования сравнительного подхода. Конечно, презентация истории не подчиняется в открытой форме преобладающей в рамках той или иной нации концепции. Так, для всей Европы было бы вполне разумным в духе широкого понимания истребительной войны против России осветить также и роль других наций, которые принимали участие в русской кампании, таких, как румыны, итальянцы, хорваты и австрийцы. Локализация (Glokalisierung) не является темой экспозиции, как и тесная взаимосвязь рынков и то обстоятельство, что и Вторая мировая война имела характер экспансии, а точнее говоря была колониальной, захватнической войной, которая привела к глобализации. На переднем плане находится место индивида в истории. При этом делается попытка аккумулировать различные способы восприятия.

За концепцией, согласно которой страны как бывшие враги хранят воспоминания об общей истории, стоит намерение донести до всей Европы не то, что объединяло русских и немцев, а то, разъединило их, превратив в смертельных врагов. При этом история мирного населения занимает ровно столько же места, сколько история солдат. Показанные со всей безжалостностью страдания солдат и простых людей обеих участвовавших в войне сторон препятствуют всякому возвеличиванию и неумолимо подчеркивают бессмысленность военной кампании против России в общем и катастрофические ошибки в оценивании и планировании отдельных военных действий, например, идеи завоевания Сталинграда в частности. Авторы концепции пытаются сделать ключевой мысль о человеческой солидарности, переходящей официальные границы. Выставка пронизана идеей мира, на что нам и указал Петер Ян.

О победивших и проигравших, или наш проектный контекст: немецкая и русская культуры воспоминаний по отношению друг к другу

В этой связи мне хотелось бы в заключении коротко остановиться на наибольшем различии в подаче музеями информации о Сталинградской битве и ее значении для Второй мировой войны/Великой Отечественной войны. Для российских музеев, в особенности музея-панорамы Сталинградской битвы, выраженное отображение ряда идеологических моментов не свойственно. Анна – юная жительница Волгограда, которая вместе с нами посетила постоянную выставку в музее-панораме Сталинградской битвы – явно в первый раз – удивлялась отсутствию пацифистских и критикующих войну моментов, а также призывов к укреплению мира. Этот же аспект подвергся, как уже было упомянуто, справедливой критике других авторов.

Выставка в музее-панораме в значительной мере отказывается от подобных намеков, которые поясняли бы сегодняшнее понимание, осознание самих себя. Такое упущение наверняка не является случайной оплошностью. Такой метод скорее подчеркивает непосредственность изображаемого события, то, что речь идет об исторической правде, которая не может быть подвергнута интерпретации, о которой можно помнить только так и никак иначе. В результате всей этой критики из поля зрения несправедливо выпадает то, что до сих пор существенно как минимум для поколения российских ветеранов, свидетелей тех событий и просто многих россиян: важнейший мотив празднования дня окончания битвы за Сталинград (или 8 мая) – это наряду с трауром по неисчислимым жертвам и уничтоженному городу еще и радость от победы Советского Союза. При этом людей сплачивают эмоции, такие, как гордость. Однако следует объективно заметить, что в Германии не так развита традиция радоваться по поводу «Падения третьего рейха». То, что это связано исключительно с общим чувством вины и ущербом, причиненным войной, кажется вполне очевидным. Однако вопросы о том, насколько серьезно удалось сегодня немцам дистанцироваться от ценностей нацистской Германии, а также о том, насколько глубоко они по-прежнему скорбят о проигранной войне, до сих пор актуальны.7

С данной точки зрения можно понимать доминирующие темы в соответствующих традициях памяти: бессилие многочисленных жертв и цинизм власть предержащих в немецкой и героизм красноармейцев и генералитета – в русской культуре памяти как последствия войны или наследие подобных последствий.

Резюме по прочитанному: существующие, несмотря на многочисленные различия, параллели в обоих обществах

Дискуссия по поводу выводов, делаемых Бейер-де Хаан, заняла у нашей группы некоторое время. В конце мы все-таки пришли к единому мнению, что существенные признаки «второго модерна» присутствуют в обоих наших меняющихся обществах, хотя и в различном объеме. Для нас это было тем более интересно, что мы скорее привыкли воспринимать общественные и культурные различия обеих стран в соответствии с прежней идеологической, коммунистическо-капиталистической восточно-западной дихотомией.

Что касается глобализации/локализации (Glokalisierung), то мы недавно могли сделать яркое наблюдение по поводу открытия торгового центра real-, над входом в который красовались типичные для данной сети магазинов красные светящиеся буквы.

Что касается индивидуализации в обществе, то в обеих странах давно перестали быть актуальными традиционные представления о семейной жизни, выборе профессии, отдыхе и проведении досуга, или же они переживают изменения в настоящее время. Они замещались и продолжают замещаться идеалами, которые больше выделяют роль и интересы индивида (по сравнению с коллективом) и подчеркивают реальную или мнимую индивидуальность. При распространении новых идеалов большую роль играет проницаемость границ – касается ли это общения между отдельными людьми или проникновения информационного потока в виртуальном пространстве. Русские и нем

цы часто посещают друг друга и обмениваются более или менее осознанно своим жизненным и житейским опытом, увозя при этом на родину определенные представления.8

Относительно последнего признака, касающегося исторической науки и понимания истории, развитие германского и российского общества в большинстве случаев отличается друг от друга. В обеих странах интерес к истории носит скорее конъюнктурный характер, об этом свидетельствуют множащиеся в средствах массовой информации России и Германии передачи на тему национальной истории. В отношении музейной коммуникации о Второй мировой/Великой Отечественной войне мы наблюдаем следующее: в то время как в экспозициях немецких музеев наличие множества точек зрения стало само собой разумеющимся, в новых экспозициях российских музеев история Великой Отечественной войны по-прежнему представляется с позиции принимающих решения политических субъектов, или воспевается героическое самопожертвование солдат. Презентация прошлого до сих пор инсценируется с опорой на мотив завоеванной славной победы. В поле зрения попадает отдельно взятый солдат Красной армии; в сегодняшней, стремящейся к своей прежней ведущей роли России представляется немыслимым то, что историки и устроители выставок препарировали бы некогда существовавший советский идеал, когда отдельно взятый индивид выступал представителем готового к самопожертвованию коллектива, защищавшего нацию от врага. Посетителя встречает, как в прежние времена, так и сегодня, предостерегающий жест ставшего образцом для подражания советского человека – жест, который все время пытается придать смысл войне, и при этом параллельно вытеснить связанные с ней страдания и преступления.

В Германии это, естественно, невозможно, исходя из исторической реальности. Несмотря на или, может быть, благодаря ее истории России также была бы к лицу политика памяти и воспоминаний, менее оправдывающая войну, что, однако, трудновыполнимо, пока живы ветераны войны, социализация которых пришлась на советское время. Пока что в России есть немного тех, кто способен распознать и критически рассматривать «оковы войны».9 В то время как исторические музеи Германии предлагают все более гибкий и неоднозначный подход к истории, в российских музеях мы встречаем позицию, которая не дезавуирует идеологию как таковую, скорее они выступают исполнителями идеологического заказа, который является наследием советских методов, и частично пытаются соответствовать интересам ныне живущих ветеранов, а также следовать своему гражданскому и патриотическому долгу.