Или: Что делает наше немецко-русское взаимопонимание по поводу различных культур памяти таким трудным?

Для начала

Я вспоминаю о четырнадцати днях нашего пребывания в Волгограде в феврале 2007 года – как раз во время 64 годовщины окончания битвы при Сталинграде – как о полных и напряженных. Как о холодных и забирающих силы, не столько из-за ощущаемой минусовой температуры и кашля, который мучил меня целых две недели, а скорее из-за холода, идущего от предмета воспоминаний – Сталинградской битвы – из-за сложности с понятиями и моего впечатления, что при коммуникации мы все время оказывались в тупике. А также из-за ужаса этой битвы. Существует несколько мест в этом мире, где до сих пор чувствуется национал-социалистский террор – Волгоград является для меня одним из них. Меня угнетает физически и морально бесстыдство той воли к разрушению и истреблению, которая была присуща национал-социалистской военной логике. В моем багаже – боязнь, ярость и ответственность как немца, а также нежелание «любви к отчизне». В этом ничего не меняет постоянно слышимый странный совет некоторых волгоградских друзей – освободиться, наконец, от этого типично немецкого комплекса неполноценности. Меня мучает национал-социалистское прошлое немцев не в связи с биографическим и, таким образом, возможно, несущим вину стечением обстоятельств, это, скорее, ужас от того, что эта катастрофа сделана людьми. Простой страх перед войной, отвращение от вытеснения, замещения переживаний. Ужасно, жутко.

Чтобы предотвратить неправильное впечатление: Встречи, общение между нами, русскими и немецкими участниками и участницами, казались мне совсем не холодным или затруднительным. Конечно, более свободное обхождение наших волгоградских коллег с историей разрушения своего города – что является, наверное, способом длительной защиты, который становится возможным благодаря триумфальному культу героев – помогло пережить ожившую через воспоминания реальность войны: убийства, насилие, смерть от холода и голода. Мне казалось, что мы могли хорошо понимать друг друга, как бы настраиваясь на общение друг с другом, что в нашей команде были теплые встречи, легко достигался обмен мнениями, несмотря на языковой барьер. Прежде всего, скоро выяснились схожие моменты в образе мыслей, обусловленные тем, что мы принадлежим к одному поколению. Национально-идеологические отличия быстро нивелировались и стали для обеих сторон источником вдохновения. Желание все время работать, думать и размышлять, каким образом мы можем приблизиться к предмету нашего проекта, к решению поставленных задач, было огромным.

Я остановлюсь на некоторых аспектах, чтобы показать, что для меня представляется сложным при решении задуманного нами.

Ключевые наблюдения – немецкие воспоминания о «Сталинграде»

Как мы выяснили, существенным для немецкой культуры памяти является то, что, с одной стороны, в немецком обществе о «Сталинграде» часто вспоминают; в 50-60-ые годы память о Сталинградской битве отражается, в основном, в художественных фильмах и романах. В 70-ые годы Вторая мировая война и, соответственно, Сталинград не играли существенной роли в общественной памяти. С 1980 по 2003 год (год 60-летней годовщины «гибели, поражения 6-ой армии») накапливается телевизионная документация по этой теме. С другой стороны, данные сообщения транслируются по телевидению, в основном, к юбилейным годовщинам или по менее
значимым каналам. Единственными в своем роде были в Германии две выставки о преступлениях вермахта1, а также выставка о Сталинградской битве в 2003 году в музее Берлин-Карлсхорст. В Главном немецком историческом музее в Берлине, в отделе, относящемся к войне на Восточном фронте, на Сталинградской битве внимание особо заостряется. Хотя событие, о котором часто вспоминают, не имеет пространственных связей с Германией – Сталинград не находится в Германии, не существует музея и нет станции метро с одинаково звучащим названием, Сталинград присутствует в качестве места памяти в сознании немцев как одно из важнейших исторических событий Второй мировой войны. Это значит, что Сталинград является в Германии памятным местом вне пространства.

Во время размышлений и анализа в немецкой группе мы пришли к заключению, что общественная память и память, находящая отражение в средствах массовой информации, сильно отличаются от научных споров и их результатов. Соответственно, отличаются также значение битвы и роль, которая сегодня отводится «Сталинграду» в общественном мнении и/или в специализированном, историографическом, мире.

Так как во время работы нашей мастерской истории в Германии не проходила никакая выставка, то мы сконцентрировались на анализе выбранных отрывков из фильмов, изучении научных текстов, а также сами проводили интервью с современниками тех событий и членами их семей. Информация, которую мы передали нашим русским коллегам, состоит в том, что в общественном сознании большинства немецкого населения не случайно преобладают следующие предположения и ассоциации:

• битва при Сталинграде представляет собой поворотный момент в войне на Востоке;
• 6-ая армия считалась непобедимой;
• немецкие воины были дисциплинированными и послушными;
• немецкие солдаты предстают в воспоминаниях исключительно как жертвы военного командования, при этом ответственность должны нести несколько «негодяев», которые презирали людей и были ни на что не способны;
• участие немецких солдат вермахта 6-ой армии в уничтожении советского (украинского, еврейского, русского) гражданского населения не упоминается;
• фашистские, антисемитские, антибольшевистские воззрения немецких солдат также не упоминаются – замалчиваемым остается и сохранившийся до сегодняшнего дня антибольшевизм некоторых современников событий (в еще большей мере это относится к латентному антисемитизму многих современников событий);
• в высказываниях современников постоянно проскальзывает печаль, сожаление о несостоявшейся победе;
• в общем и целом, память и/или знания о фактических событиях являются достаточно ограниченными: немцы, в особенности молодые люди, знают немного об этом событии Второй мировой войны. Мы наблюдаем и другой феномен, который, однако, не можем подтвердить статистически, как это делает социальный психолог из Эссена Гаральд Вельцер: У немецкого поколения детей (например, родившихся в 1932 году), родственники которых не были задействованы в Сталинграде, нередко отрицается способность помнить. Это происходит под предлогом того, что они были подростками (сам по себе уже странный критерий для способности помнить), а также того, что взрослые ничего бы не сказали лишнего в условиях большой секретности нацистской пропаганды. Часто можно услышать пустую фразу: «Мы ничего обо всем этом не знали». Данный ответ является значимым для объяснения позиции этого поколения: Единственно возможная память (о чем бы то ни было) связана причинными отношениями с дошедшим до нас и здесь не используемым знанием о холокосте, становясь, таким образом, неприемлемой. Формулируя положительно, можно сказать: «Неспособность к воспоминаниям» объясняется нацистской пропагандой и политикой секретности. В этой логике присутствует моральный императив, который опять-таки был нарушен нацистами. Если бы нацисты так хорошо не скрывали свои злодеяния, то можно было бы о них догадаться; следовательно, сегодня существовала бы память о них, и, возможно, – и это является собственно центральным моментом – конкретная семья тоже смогла бы противостоять тем ужасам. А так …2

Эти воспоминания, эта культура памяти до сих пор определяют по преимуществу миф о Сталинградской битве в Германии. Этот миф в большой степени раздувала машина пропаганды Геббельса еще до того, как 6-ая армия действительно капитулировала 2 февраля 1943 года. Мифическое в этой форме памяти создается при помощи подбора слов в названиях (например, «Гибель (дословно: закат) 6-ой армии» в особенности у Гидо Кноппа, который опирается на язык национал-социалистской «народной общности», а также при помощи постоянно встречающегося упоминания битвы как исторической вехи для «Немецкого рейха», как определенного поворотного момента в военных событиях). В этой связи правильнее и точнее для общественного дискурса было бы установить, что восприятие битвы как вехи не может относиться к военно-стратегическому ходу событий, а должно восприниматься как симптом окончательно надломленной военной эйфории немцев: надежда на победу исчезала на глазах.

Русская память о «Сталинграде»

В начале нашего проекта с русскими коллегами мы основывались, прежде всего, на прямом сравнении высказываний. При этом, как мне кажется, мы довольно быстро установили наличие некоторых схожих черт. Так, признанными историками и специалистами также подтверждается наличие в российском обществе схожего расхождения между мнением большинства, так называемым мэйнстрим-мнением, и мнением научной элиты: Результаты исследований с трудом приживаются среди населения. Конечно, в Германии так же, как и в России, это связано с разными функциями памяти, которые отличаются применительно к большинству населения и людям с профессией историк. Тем не менее, общество не должно отказываться от достижений сопоставительных исследований и анализа историографических документов, особенно если речь идет о коллективных воспоминаниях, о памяти, способствующей созданию идентичности.

Неточность в понятиях и первые предположения

Мы постоянно говорили о воспоминаниях и памяти, как будто точно зная, что под этим мы подразумеваем. Беседы с русскими коллегами показали, однако, что это не так. Уже в вопросе употребления и перевода немецкого глагола «erinnern» (что дословно означает по-русски «помнить, вспоминать») не было единства мнений. В то время как мы, немецкие участники и участницы, понимаем под «erinnern» осознанное когнитивное действие, на которое оказывает влияние общественная мода и (не)свобода и которое, таким образом, подвержено изменениям, то русское понимание, выраженное собственно глаголами «вспоминать о чем-нибудь» (sich an etwas erinnern, etwas gedenken), «напомнить о чем–нибудь/что-нибудь» (an etwas erinnern), не четко выражает идею конструирования, по крайней мере, как это представилось нам. Благодаря влиянию постмодернистских деконструктивистских представлений в Германии история как наука стала открытой для понимания ее как собрания равнозначных нарративных текстов, смысл, содержание и принципы трактовки которых изменчивы и во многом зависят от рассказчика и его перспективы. В Волгограде же, в основном, с официальной стороны мы постоянно сталкивались с ‘допостмодернистским’ воззрением, господствующим отношением к памяти, согласно которому не бывает различных воспоминаний, так как существует одна «истинная» история; как будто история понимается как количество: одно событие с одним обоснованием.

Русское слово «память» переводится на немецкий язык как «Erinnern» или как «Gedächtnis» – в качестве иллюстраций можно сравнить каталог для выставки в музее Карлсхорста «Stalingrad erinnern/Память о Сталинграде». Однако при ближайшем рассмотрении становится ясно, что «память» понимается не столько как исходящее от индивида активное действие, сколько как наполненная определенным содержанием позиция коллектива, дающая возможность сделать прошлое настоящим и оценить его: Коллективная память как ритуал идентификации с определенным каноном, который не является обусловленным гетерогенными перспективами того, что пережили и помнят, а программируется свыше.

Мы так до сих пор не спросили, обсуждаются ли во время изучения истории в волгоградских университетах музейно-педагогические теории аутентичности переданной истории и проверяется или исследуется ли достоверность переданной истории. Мне показалось, что некоторые соображения официальной исторической науки не поддерживаются и к тому же являются нежелательными, как например, не навязывает ли в ретроспективе летопись истории определенный смысл некоему хаотичному комплексу не связанных друг с другом случайностей и решений, на которые повлияли люди, или можно ли совсем по-другому трактовать тот или иной эпизод битвы в зависимости от перспективы рассказчика.

С этой предположительной разницей в научно-дискурсивной практике соприкасается еще одно отличие. Кажется, что немецкие студенты расплачиваются отсутствием фактического знания: мы быстро ставим под сомнение рассказы о геройствах в битве под Сталинградом на предмет избитости, констатируем несравнимо большее количество белых пятен в других рассказах и хоть и выражаем ветеранам уважение, но невысоко оцениваем пользу от их свидетельских рассказов из-за очевидного использования их официальной пропагандой. С другой стороны, мы все-таки очень мало знаем о Сталинградской битве в отличие от наших русских коллег, знания истории которых, в основном, строятся на изучении фактического материала. Естественно, кажется, что они все знают о битве под Сталинградом: какие геройские дела совершили отдельные бойцы, когда какие решения принимались и какими генералами и т.д. Цена, которую они за это платят, по моему мнению, заключается в том, что они совсем не получают или получают очень мало средств, способов для интерпретации. История уже написана – теперь ее можно только лишь усваивать, или учить наизусть. И они знают, о чем лучше не спрашивать. И как подтверждение предположения, что не всякая зубрежка фактического материала способствует появлению интереса к истории или бережному отношению к прошлому, звучат жалобы коллег и интересующейся историей молодежи на то, что волгоградские подростки ничего больше не знают о Сталинградской битве. Мне показалось, что в данном случае воспроизводилось распространенное мнение взрослых о регулировании данной ситуации, но никто не задавался вопросом, что действительно будет способствовать интересу к истории, какие механизмы лучше всего подходят для передачи накопленных воспоминаний. У меня закралось подозрение, что неизменяемое и централизованное изложение истории в музеях является причиной того, почему волгоградская молодежь, которой сегодня сложнее руководить, управлять, возможно, проявляет меньше интереса к истории в общем и к истории города в частности.

В этом контексте заново встает центральный вопрос: Почему мы должны или хотим что-то знать об истории? Что мы должны знать об истории? Какая польза от исторических данных?

Здесь расходятся образы мыслей в двух системах

Здесь я сталкиваюсь с ключевым отличием между системами, которое, как я думаю, усложняет нашу коммуникацию: Существует различное отношение в вопросах права на субъективное мнение и возможность высказывать критику. В Германии более определены предпосылки для интерпретации, умение Германии, служащее мерилом для определяющих исторических событий, – это более или менее свободно выражено наряду с интерпретациями других инстанций. В настоящее время между ними нет единства мнений, что отражается в спорах историков и общественных дебатах. Накануне нашей первой поездки в Волгоград подтвердилось предположение, что история в России подчинена иерархической системе толкования, в которой
государственные инстанции претендуют на первенство при интерпретации – и, в принципе, таковым и обладают. Так, персонал государственного музея-панорамы проверял заранее русских участников на предмет того, достаточными ли фактическими знаниями они обладают, чтобы принимать участие в проекте, в рамках которого проводится анализ выставки музея. Приписка «критический» в связи с нашей задачей «анализа» двух выставок в Волгограде послужила красной тряпкой для работников музея.

При попытке объяснить русским музейным работникам нашу задачу, которая заключалась в целенаправленном критическом анализе выставок на предмет памяти русских о Сталинграде, я поймала себя на мысли, что я также думаю о сделанном нам упреке, что мы якобы хотим, в первую очередь, дискредитировать память о русских жертвах. Кстати, у меня складывается такое же впечатление в общении с некоторыми немцами, которые в беседах компенсируют белые пятна в воспоминаниях о Сталинграде через замещение, вытеснение и однобокое освещение событий, а к моим переспросам относятся с непониманием и сомнением. Также у моих русских коллег по мастерской истории я заметила опасение и чувство неловкости, стеснения, которые переходили в упрямство накануне встречи с работниками музея, если речь шла о том, чтобы претендовать на собственную интерпретацию истории. Мы все исходим из существования разницы во мнениях, которую, как кажется, тяжело преодолеть или конструктивно решить.

Так, например, интерес к разоблачению мифов либо совсем не понимается и, соответственно, не разделяется, либо расценивается, в целом, как нападки на традиции и безопасность, спокойствие общества. Сопровождающая наш проект русский историк неохотно спросила однажды, какую цель преследует разрушение мифов. Прошло какое-то время, прежде чем я сообразила, о чем речь: Если задачей мифа является редуцировать события до рамок идеологизированного рассказа с односторонней, однобокой привязкой к действительности, то я совершаю хорошее дело, разоблачая скрытый (имплицитный) антиплюралистический и некритичный к действиям господствующей власти призыв по созданию не подлежащей сомнению национальной идентичности путем «правильного» толкования истории. Я не хочу быть обязанной верить в то, во что другие хотят заставить меня поверить только потому, что они в этом видят пользу для государства. Между Германией и Россией существует элементарная разница в культуре мнений, споров, дебатов.

Такая оценка «духовных» свобод в Германии и России не должна означать, что я думаю, что при характеристике немецких граждан речь идет о замечательных, политически заинтересованных людях с непредвзятым мнением и критическим настроем по отношению к господствующему строю. Наши русские коллеги не являются некритичными тихонями. Однако критика наших волгоградских коллег в сторону музея-панорамы о том, что он скорее скучен, а выставка неинтересна, формулировалась только вполголоса. Исключительно теоретическая возможность критического участия в переоформлении выставки так же мало рассматривается, как и возможность ее осуществления. Музей-панорама является памятником своего времени и в этом
смысле не может, не должен изменяться.

Вывод

Отчасти нескрываемая, от скептической до агрессивной, позиция к работе мастерской истории со стороны музея-панорамы осложняла коммуникацию. Я предполагаю, что данные сложности были вызваны содержательным различием понимания воспоминаний, памяти о Второй мировой войне и/или Великой Отечественной войне. В определенной степени, данная проблематика носит технический характер и затрагивает вопрос, как мы хотим оформить совместную работу с музеями: Какое пространство мы еще не задействовали, какие резервы не исчерпали? Музеи – это не только учреждение, доступное общественности, которое мы посещаем так часто, как хотим. Речь идет о кооперации, вследствие которой через музеи также передаются результаты нашего анализа. Поэтому нам следует стараться вести с музеями конструктивную и приносящую пользу дискуссию и искать возможности, как мы можем убедительно показать, что нашей целью является сенсибилизация общества по отношению к Сталинградской битве и, таким образом, забота о сохранении памяти, воспоминаний о преступниках и жертвах. Каким образом мы хотим достичь запланированных в проекте «рекомендаций по расширению выставок», является в этой связи загадкой. Возможно, уже большим достижением было бы, если бы нам удалось создать флайер (проспект)-практическое руководство с исключительно некритической информацией и поместить его в музее-панораме рядом с кассой. Но хотим ли мы этого?

Базовые отличия в понимании относительно представленности истории тянутся не столько вдоль национально-идеологической разграничительной линии – например, здесь немецкое, там русское мнение – сколько вдоль транснациональной линии поколений. Это утешение, которое привел бывший руководитель Немецко-русского музея в Карлсхорсте Петер Ян, чтобы ободрить нас и настроить на дальнейшие дискуссии о Сталинградской битве и ее значении. Мотивация для этого у нас существует уже благодаря факту нашего существования: Мы являемся преемниками, наследниками военного поколения, наша идентичность поневоле основывается на пережитом, на воспоминаниях наших предков. Это уже является причиной, чтобы разбираться и дальше, исследовать формы репрезентации истории. Шансы для познания чего-либо нового, благодаря возможности, которую предоставляет для межкультурного обмена наша немецко-русская мастерская истории, являются хорошими!