Во время нашей поездки в Волгоград я пережил мою первую русскую зиму. (…)

Церемонии к годовщине битвы я представлял себе торжественней и компактней. Я испытал странное чувство, глядя на ветеранов. Сейчас, как мне кажется, я лучше могу понять, что у людей появляются патриотические чувства, несмотря на то, что все проходило несколько чопорно, натянуто, формально. Мне показалось, что ветераны только раз в год выходят «из своего убежища». Где же они в другое время? До этого в России я встречал лишь несколько старых людей. Что делали ветераны после церемонии? Пошли ли они потом просто по домам, был ли официальный банкет? Говорят ли что-нибудь сами ветераны на таких церемониях или они являются просто пассивными слушателями, если не сказать статистами? Бывшие когда-то героями, получают ли они более высокую пенсию, чем другие граждане в пенсионном возрасте?
Тогда я поймал себя на мысли, что празднества кажутся мне лицемерными, надуманными. Некоторые вопросы остались для меня открытыми.

Обращение русских с немецким оружием и немецкими символами меня очень удивило. Кажется, что у каждого второго мальчишки в его комнате лежит немецкий стальной шлем. У принимавшего меня хозяина было два таких. Как-то утром меня угостили чаем в чашке со свастикой и немецким орлом. Фашистские символы несут меньший негативный заряд, чем у нас, обращение с ними не кажется напряженным. Я уже часто слышал, как удивляются иностранцы немецкому чересчур восприимчивому, острому отношению к нацистским символам и жестам, например, поднятию правой руки. Конечно, им хорошо говорить, им ведь не надо нести бремя нацистской истории.

С одной из участниц проекта я вел дискуссию о реквизитах и находках, которые собирали двое из наших русских участников мастерской истории. В принципе, я уважаю тех, кто интересуется армией и военным делом. Я сам какое-то время интенсивно этим занимался. Однако я заметил, что я восприимчиво отношусь к личным вещам. Когда перед тобой лежит воинская книжка немецкого солдата – это очень странное чувство. Предположительно, некоторые отверстия от пуль в стальных шлемах были проделаны позже. Однако сама мысль о том, что кто-то здесь, так далеко от «родины» был смертельно ранен, а с его «останками» обращаются, как с сувениром или чем-то подобным … Все это неприятно изумило меня. Я не хотел бы проводить границу между немецкими и советскими солдатами, хотя лично мне ближе судьба немецких солдат. В любом случае, я заметил, как во мне затронули больное место. Мне вспомнились слова «отсутствие почтения, уважения». Особенно отчетливо перед глазами встала вся бессмысленность того, почему и зачем немцы воевали в Сталинграде, так далеко от родины. Особенно это чувствуешь, когда стоишь на немецко-русском солдатском кладбище в Россошках и смотришь в широкую, голую степь. Вести войну, чтобы завоевать такую безотрадную местность?! Как будто немцам с их «обществом благосостояния» (по сравнению с советским уровнем жизни на тот период времени) это было так нужно.

Как говорилось раньше, отчасти я могу понять интерес к военному делу и войнам. Так, мне нравятся некоторые, типичные для войны феномены, например, братство, товарищество, геройство, единение, сплоченность. «Правила войны» предлагают показать себя, играть героя … В данном случае затрагиваются, наверное, глубокие мужские потребности.

Что я хотел бы в заключение сказать: Я понимаю очарование, вызванное военным делом. Однако никогда не следует забывать, что все оружие создано и придумано для того, чтобы убивать. В конечном счете, здесь прекращается все очарование!

Что касается увлечения войной, то здесь речь идет не о феномене только среди русских и немецких подростков. Я рассматриваю это как общую проблему преимущественно лиц мужского пола. Описанная выше ситуация, в которой немецкие участники отчасти с юмором, отчасти наивно заинтересованно рассматривали оружие, была для меня уже удручающей! Схожие реакции вызвала у меня чашка со свастикой.

Квинтэссенцией нашей первой поездки стало для меня то, что я хотел бы в своей дальнейшей профессиональной деятельности заняться проектами, которые служили бы утверждению, закреплению мира. При этом важна работа с подростками, молодежью. Сталинград как символ бессмысленности войны напрашивается сам собой.